Хэйдок Альфред - Кабан



Альфред Хэйдок
Кабан
- А-а! Ты пришел... Внял моим просьбам и пришел... Действительно, ты
правильно поступил: ночь не будет особенно темной и в пятидесяти шагах ты
легко различишь черную голову кабана средь стеблей гаоляна на моем поле.
Разве можно промахнуться на таком расстоянии?!
Когда я был не так стар, в темные, как сердце злодея, ночи, из того же
ружья, что унесли хунхузы прошлой осенью, я убивал изюбров, видя лишь
кончики рогов над кустом: я метил ниже на один "чи" и попадал прямо в лоб.
Оттого-то и теперь говорят, что у меня хорошее зрение, даже слишком
хорошее! Я хотел бы, чтобы оно было хуже; незрячему мир ничего не сулит,
следовательно, и не обманывает...
Ты устал? Хочешь отдохнуть, ибо далеко шел лесными тропами к полю
старого Фу-ко-у? Двери моего дома раскрыты для тебя, но ты не сейчас
войдешь туда: видишь, как быстро спускается ночь! Мы должны прийти в поле
раньше зверей, а они теперь рано покидают кедровник. Слышишь гул барабана?
Это сосед Вей Чентин сидит на столбе средь своего поля, колотит в барабан,
потрясает связкою старых чайников и шумом отгоняет зверей; ведь у него так
же, как у меня, нет ружья! Скорее, господин, кабаны каждую минуту могут
появиться!
Под поток слов и восклицаний - ай-я-х!! - Бушуев медленно вскарабкался
на платформу, предварительно забросив туда винтовку... Помост был сколочен
из плах и покоился на четырех крепких столбах высоко над землею.
С него, как на ладони, открылось все поле, засеянное гаоляном, огород с
примкнувшей сбоку низенькой, серой фанзенкой, одиноко поднявшей перст
трубы. Купол вечернего неба со всех сторон опирался на могучие массивы
Кэнтей-Алина, сплошь заросшие кустарником. Казалось, не мрак спускается с
выси, а синева небесная льется и густеет, не найдя выхода в узкой долине.
Бушуев втягивал воздух, как наркоман испарения эфира: за каждую унцию
его, этого воздуха, в санаториях платили бы чистым золотом. Впрочем, он
наслаждался недолго: с дзиньканьем над ним закружили маленькие кровопийцы
тайги - комары.
Голова Фу-ко-у, воплощение духа земли и тяжкого труда, с лицом, сплошь
исписанным иероглифами старости, показалась над краем помоста; старик влез
вслед за Бушуевым и присел на корточки.
- Отсюда ты, господин, все увидишь, чему суждено произойти в поле.
Кабаны скоро будут здесь! Это ничего, что я говорю: мой голос не
спугнет их, ты слышишь! Как грохочет и распевает Вей Чентин, а все-таки
его поля изрядно пожрут... Вей Чентин еще будет бросать и них камнями...
Речь услаждает бодрствующих... Тем более - давно никто не приходил ко мне.
Бедняка на людной пристани никто не замечает, а богача отыскивают даже в
лесу и справляются о его здоровье. Не так ли?
Я дважды богател и дважды нищал, поэтому хорошо это знаю. Зачем ты так
яростно отбиваешься от комаров? Они этого не стоят! "Не уделяй внимания
мелочи, чтобы она не заслонила главного", - так учит пословица. Терпение,
господин, терпение!.. После охоты ты войдешь в мой дом и вкусишь еду,
изготовленную руками моей жены... Чему ты удивляешься? Что я так быстро
взял жену новую после смерти старой? Ты поступаешь точно так же, как Вей
Чентин, который спросил меня: "Зачем тебе молодая жена, когда жить
осталось недолго?"
- Дурак! - ответил я ему, потому-то и женюсь, что жить осталось
недолго. Кто унаследует это поле и кто станет возжигать курения и молиться
за меня духам, если не мои дети? Разве плохо, если молодыми руками женщины
руководит старый разум?
Вей Чентин тогда рассмеялся мне в лиц



Назад